Он оглядывается по сторонам: Художественному театру пока что нужна пауза, передышка, разбег во времени - слишком глубоки его корни в прошлом и процесс перехода и переориентации нашего первого театра не может быть плавным и ритмичным; Мейерхольд уже словом и делом служит революции, он легко шагнул из одной эпохи в другую.

Не находили мы ни тона, ни ритма, ни характерности. А у Вахтангова роль пошла как-то легко, ясно, без малейшего нажима и очень убедительно. По крайней мере на маленькой сцене студии слушалось с большим интересом и удовлетворением. Вглядевшись пристально, как Вахтангов дошел до этого, я сделал вывод, вошедший в багаж моих сценических приемов». Какое великодушное признание мудрого учителя, который с молодых лет до глубокой старости «учил учась»! Уже одного этого свидетельства достаточно, чтобы оценить мощь режиссерского искусства Вахтангова. А впереди у него было еще пять лет жизни и пять поставленных спектаклей, и среди них - «Принцесса Турандот» и «Гадибук».

Неожиданность, заставившая его поволноваться: «Я был поражен... это - один из огромнейших результатов работы, характеризующий режиссера Вахтангова... Произведение, правда, оказалось, может быть, на 200 человек, а не на 1200, но пьеса слушалась как нечто несомненно большое, определяющее мир и события в большом масштабе».

Вряд ли это замечание справедливо, если вспомнить слова Вахтангова, сказанные в январе 1917 года, о том, что он ставил пьесу Гауптмана, исходя из формулы примирения и душевной кротости, предложенной Сулержицким: «Не потому они ссорятся, что они дурные люди, а потому мирятся, что они хорошие по существу». Как видите, до искусства протеста было еще далеко, и не следует торопить события.

Остается режиссура - первенство у нее как будто очевидное. Ради режиссуры он и пришел в Художественный театр. Я напомню разговор Вахтангова с Немировичем-Данченко, решивший судьбу скромного выпускника Адашевской школы:
«- Ну-с, что же вы хотите получить у нас и дать нам?
- Получить - все, что смогу, дать - об этом никогда
не думал.
- Чего же вам, собственно, хочется?
- Научиться работе режиссера...»

В шутливой записи в блокноте в день празднования десятилетия его работы в Художественном театре (7 апреля 1921 года) с горькой усмешкой он их перечислил - набралось еще пятнадцать названий! По мхатовской норме как будто много, очень много. Но какие это были роли! Бессловесные, безымянные - гитарист, нищий, офицер, гурман, посыльный и т. д. Они не терялись в толпе, эти фигуранты без фамилий. Знатоки, искушенные театралы заметили тщательно выполненные вахтанговские эскизы, эти миниатюры с обязательными чертами характерности. Но люди из антуража, представляющие второй или третий план действия,- могли ли они насытить его великую потребность в игре? Говорят, что он был великолепным шутом в «Двенадцатой ночи», но в этой роли его видели ленинградцы, в Москве шута он никогда не играл.

Оказывается, в окружении студийца Вахтангова есть люди, готовые за ним идти, фанатически преданные его идее театра,- вот как рано появляется у него то чувство, которое мы назвали лидерством. Оказывается также, что у его интереса к «системе» есть опасная сторона, на этой почве в театре могут возникнуть интриги, и плохо, если они застигнут его врасплох. В то лето и осень 1911 года время у Вахтангова шло быстро, в его дневниках мелькали имена и события. В августе он стал вести занятия с группой молодежи в МХТ. 3 сентября он отметил дату своего первого урока в школе Халютиной. Станиславский хотел побывать на уроке, Вахтангов честно признался, что не готов к этому испытанию, у него еще не выработалась привычка к публичности на таком уровне... Урок у Халютиной - памятный день в жизни Вахтангова. Отныне педагогика станет его третьим призванием, рядом с режиссурой и профессией актера.

Как странно! Человеку малознакомому, студенту-юристу, не закончившему университетский курс, поставившему в провинции несколько любительских спектаклей и к ним, в МХТ, попавшему прямо со скамьи драматической школы (с промежутком в три дня), Станиславский предлагает разделить с ним честь и бремя создания нового театра и ставит одно только условие - не нарушать конспирацию. Может быть, эта тайна понадобилась ему для романтики, для азарта, чтобы подогреть интерес к их общему делу? А может быть, он боялся подвести своего двадцативосьмилетнего и незащищенного товарища по реформе, зная, с какими препятствиями им предстоит встретиться? Так или иначе, но намерения у Станиславского были самые серьезные.

Нам остается еще выяснить, почему Вахтангова в начале пути увлек образ театра в замкнутом пространстве, отказавшегося от всех средств сценичности («Изгнать из театра театр. Из пьесы актера. Изгнать грим, костюмы») и погруженного в магию творчества, в интроспекцию, без связи с внешней средой («Забыть публику. Творить для себя. Наслаждаться для себя. Сами себе судьи»). Что означало это бегство в себя, эта идиллия островного существования? У нас с Завадским по этому поводу не было разногласий - в те предреволюционные грозовые годы («закат в крови»,- писал поэт) художественная среда, к которой примыкал Вахтангов, ждала, с верой ждала сокрушительных перемен и опасалась их. Как всегда в смутные дни истории, пошатнулись нравственные устои; этот духовный разлад самым чувствительным образом коснулся и театра, его репертуара, его репетиций, его быта. Вахтангов ставил перед собой минимальную задачу - в момент разброда и смятения на валтасаровом пиру не растеряться, не усомниться, не смалодушествовать, сберечь свое достоинство и - наперекор тлетворным силам зла за стенами студии,- в далеком от всех ветров укрытии продолжать свои уроки и опыты. Перед судом истории не лучшая позиция, но единственная в то время ему доступная. Во всяком случае, намерения у него были благородные: он хотел воспитывать души других, полагая, что для этого надо сперва воспитать свою душу и души студийцев, собравшихся вокруг него.

Только что сбылась заветная мечта Вахтангова. 15 марта его приняли в труппу Художественного театра, и Станиславский, судя по записям Евгения Богратионовича, с первых встреч отнесся к нему сочувственно. Чего еще ждать от судьбы! Он же, прекрасно понимая величие учителя и свою беспомощность, неподготовленность, незрелость, не успокаивается, мечется и пока не знает, что будет дальше. Ровно через месяц, 15 апреля, он записывает в своем дневнике: «Хочу образовать студию, где бы мы учились. Принцип - всего добиваться самим. Руководитель - все. Проверить «систему» К. С. на самих себе. Принять или отвергнуть ее. Исправить, дополнить, или убрать ложь».