Он оглядывается по сторонам: Художественному театру пока что нужна пауза, передышка, разбег во времени - слишком глубоки его корни в прошлом и процесс перехода и переориентации нашего первого театра не может быть плавным и ритмичным; Мейерхольд уже словом и делом служит революции, он легко шагнул из одной эпохи в другую.

Остается режиссура - первенство у нее как будто очевидное. Ради режиссуры он и пришел в Художественный театр. Я напомню разговор Вахтангова с Немировичем-Данченко, решивший судьбу скромного выпускника Адашевской школы:
«- Ну-с, что же вы хотите получить у нас и дать нам?
- Получить - все, что смогу, дать - об этом никогда
не думал.
- Чего же вам, собственно, хочется?
- Научиться работе режиссера...»

Как странно! Человеку малознакомому, студенту-юристу, не закончившему университетский курс, поставившему в провинции несколько любительских спектаклей и к ним, в МХТ, попавшему прямо со скамьи драматической школы (с промежутком в три дня), Станиславский предлагает разделить с ним честь и бремя создания нового театра и ставит одно только условие - не нарушать конспирацию. Может быть, эта тайна понадобилась ему для романтики, для азарта, чтобы подогреть интерес к их общему делу? А может быть, он боялся подвести своего двадцативосьмилетнего и незащищенного товарища по реформе, зная, с какими препятствиями им предстоит встретиться? Так или иначе, но намерения у Станиславского были самые серьезные.

При жизни он напечатал только одну статью, озаглавленную «Пишущим о системе Станиславского», в журнале «Вестник театра» в марте 1919 года и одну заметку «Эрик XIV» в журнале «Культура театра» в апреле 1921 года. Все остальное, написанное им, опубликовано после его смерти. Он писал не часто, от случая к случаю, главным образом в больницах и санаториях, где, оторванный от дела и живого общения, провел долгие дни. Письма учителям, ученикам, товарищам по Первой студии и составляют основную часть его литературного наследства. Здесь особо надо выделить переписку со Станиславским. Затем идут дневники Вахтангова, которые он вел с увлечением начиная с 1911 года, но крайне нерегулярно,- это был столь необходимый ему процесс самоотчета, урок самодисциплины, попытка разобраться в потоке идей, преследующих его, дать им порядок и вывести формулу действия. Сохранились и его режиссерские заметки, тоже немногочисленные и немногословные, написанные в разные годы и как будто замкнутые в пределах взятых явлений («Росмерсхольм», «Праздник мира» и др.). Вот, кажется, и все.